-->

facebook  rss

ТОП-20

последние

популярные

комментарии

Новости из Эстонии

Законы Латвии

Darba likums - Закон о труде

Latvijas Administratīvo pārkāpumu kodekss - Латвийский кодекс административных правонарушений

Civilprocesa likums - Гражданско-процессуальный закон

Krimināllikums - Уголовный закон

Likums “Par iedzīvotāju ienākuma nodokli” Закон о подоходном налоге с населения

Komerclikums - Коммерческий закон

Latvijas Republikas Satversme - Конституция Латвийской республики

Kriminālprocesa likums - Уголовно-процессуальный закон

Administratīvā procesa likums - Административно-процессуальный закон

Par nodokļiem un nodevām - Закон о налогах и пошлинах

Ceļu satiksmes noteikumi - Правила дорожного движения

Par uzņēmumu ienākuma nodokli- Закон о подоходном налоге с предприятий

Publisko iepirkumu likums - Закон о публичных закупках

Valsts un pašvaldību institūciju amatpersonu un darbinieku atlīdzības likums - Закон о вознаграждении должностным лицам государства и самоуправления

Civillikums - Гражданский закон

Vispārīgie būvnoteikumi - Общие строительные правила

Pievienotās vērtības nodokļa likums - Закон о налоге на добавленную стоимость

Dokumentu izstrādāšanas un noformēšanas kārtība - Порядок разработки и оформления документов

Gada pārskatu likums - Закон о годовых отчетах

Par pašvaldībām - Закон о самоуправлениях

Maksātnespējas likums - Закон о неплатежеспособности

Kārtība, kādā atlīdzināmi ar komandējumiem saistītie izdevumi - Порядок, в котором оплачиваются расходы на командировки

Mikrouzņēmumu nodokļa likums - Закон о налоге с микропредприятий

Būvniecības likums - Закон о строительстве

Izglītības likums - Закон об образовании

Par valsts sociālo apdrošināšanu - Закон о государственном социальном страховании

Patērētāju tiesību aizsardzības likums - Закон о защите прав потребителей

Par grāmatvedību - Закон о бухгалтерии

Noteikumi par Profesiju klasifikatoru, profesijai atbilstošiem pamatuzdevumiem un kvalifikācijas pamatprasībām un Profesiju klasifikatora lietošanas un aktualizēšanas kārtību - Правила о Классификаторе профессий, об основных задачах и требованиях к квалификации, соответствующих каждой профессии, о порядке ведении и актуализации Классификатора профессий

Valsts pārvaldes iekārtas likums - Закон об устройстве государственного управления

Ссылки

‡агрузка...
Filme Porno | phim sex org | Caut Porno | filmepornogratis | Filme Porno | Filme HD Porno XXX | Clipuri Porno | Sursa Porno | filmexxxonline | Porn Mobile | MalayPorn | Filme Porno
Воскресенье, 18 Октябрь 2020 11:46

Писатель Алексей Поляринов: «Бравирование убийствами для меня недопустимо»

(0)

Писатель, переводчик, блогер Алексей Поляринов – один из самых талантливых российских авторов из поколения тридцатилетних. Его романы «Центр тяжести» и новая книга «Риф» привлекли большое внимание критиков и читателей.

В интервью «МК» Поляринов рассказал о межпоколенческом разломе, сектах, власти и народе, памяти и беспамятстве, а также об изменении привычных норм реальности.

- Ваш новый роман «Риф» посвящён секте антрополога Гарина. В конце книги вы указываете литературу, которая помогла вам ознакомиться с этой темой. Что для вас стало открытием в представлении о сектах?

 

- Абсолютно всё. Я думал, как и многие, что в секты уходят довольно глупые люди, которые верят во всякую ерунду и легко внушаемы. Когда я начал читать литературу о сектах, то обнаружил, что туда попадают и профессора. Я понял, что это невероятно опасно для всех. И мне стало интересно: как очень простая знаковая система может захватить человека любого класса, достатка и степени образования.

- Так почему же люди уходят в секту?

- Всё строится на личности лидера. Харизматики, которые организуют секты, могут быть людьми не умными, но очень ушлыми. Они способны жонглировать словами и красиво говорить, а красивый разговор часто работает как гипноз. Есть сериал «Трагедия в Уэйко». Это про секту в Техасе, которая окопалась в доме, и пятьдесят дней их пытались оттуда выкурить. Один из персонажей — профессор. Однажды он ввязался в философский спор с лидером секты Давидом, и тот так красиво разложил ему всё, что профессор за ним пошёл. Поразительная штука во всех новых религиозных движениях то, как хитро работает харизма. Это не связано с интеллектом. Например, создатель секты «Семья» Чарльз Мэнсон тоже не обладал огромным интеллектом. Просто он в какой-то момент понял, что может убалтывать молодых девушек. Его очарование и магия действовали только на девушек до восемнадцати лет. Однажды он пытался завербовать группу байкеров, чтобы они были его личной армией, и те его подняли на смех. Его магия, его харизма на них не действовала. Американский психолог Стивен Хассен рассказывает, что попал в корейскую секту Муна, когда был молодым человеком. Он расстался с девушкой, возвращался домой в грустном настроении и к нему подошли улыбчивые люди. Он среагировал на эмоцию. Одна из самых коварных черт секты – бомбардировка любовью. Они находят человека, который, быть может, с кем-то поссорился, дал слабину, окружают его любовью первый месяц, а потом начинают требовать любовь в ответ. Сектанты заставляют тебя отказаться от внешних связей и отдать все деньги, потому что ты будешь на крючке и не сможешь уйти, поскольку вложил слишком много. Многие люди годами живут в секте, потому что им больше некуда идти.

- Герой вашего романа — глава секты Гарин, как раз такой харизматик. Как возник этот образ?

- В послесловии к роману я говорю, как началась личная часть этой истории, и упоминаю Наполеона Шаньона – опального антрополога, которого обвиняли в геноциде малого народа в Амазонии, в книге это Микронезия. Он и стал прообразом Гарина. Самая дичь, которую я пишу про Гарина, практически не вымысел. Напротив, то, что я выдумал, призвано скорее погасить дикость ситуации. Шаньон буквально раздавал туземцам мачете, стравливал их и смотрел, что будет. Он написал книжку про племя Яномами и стал суперзвездой, а спустя некоторое время его ученики обнаружили, что книжка набита враньём. Оказалось, что Яномами – совсем не жестокое племя, а он их такими выставлял для своих целей. Шаньона лишили всех регалий. Мне показалось, что это идеальный антагонист для книги, образец психопата, с которым очень бы хотелось поработать в литературе.

- В романе вы большое внимание уделяете непростым взаимоотношениям поколений. Как родителям и детям понять друг друга?

- Ключевая сцена в «Рифе», когда Таня обещает фантому своей матери, что обязательно поговорит c ней. Книга завершается фразой: «Нам надо поговорить». В этом и рецепт: говорить друг с другом. В основном это призыв к представителям старшего поколения, которое не привыкло говорить, а руководствуется принципом: молчи, за умного прокатишь. Это когда ребёнок говорит: «Мне больно», ему говорят: «Всем больно, терпи». Мне с матерью в этом плане повезло, потому что когда я приходил к ней и задавал какие-то вопросы, и она не знала, что ответить, то всегда начинала при мне размышлять. У нас была коммуникация. Главная проблема поколений – нашего и предыдущего – в том, что коммуникация утрачена. Поэтому мы даже по самым базовым вопросам договориться не можем.

- «Риф», как и другой ваш роман «Центр тяжести», во многом – история о памяти и забвении. Неслучайно Гарин призывает своих адептов отринуть прошлое. Может быть, не помнить – действительно иногда хорошо?

- На короткой дистанции не помнить очень удобно, на длинной – тебе за это обязательно прилетит, – один из выводов, который я сам для себя сделал, когда дописывал «Риф». То, что мы имеем в России – абсолютный культ беспамятства, который выдаёт себя за историю, и эту историю в кавычках нам и преподносят как единственно возможную. Она существует и сконструирована так, чтобы никто не задавался вопросом, а что было на самом деле: «Держи, государство для тебя всё сделало». Пока у нас создаётся искусственный симулякр прошлого. В кинотеатрах показывают ура-патриотическое кино. На экранах демонстрируют советские фильмы, где прекрасные стильные люди 1960-1970-х поют песни. Тогда формируется ностальгический нарратив о времени, которого не было. Во многом это связано с тем, что культура у нас полностью зависит от государства – и театральная, и киношная. Мы живём в раздвоенной реальности, когда Владимир Путин одной рукой пишет статью о том, как важно извлекать уроки из истории Великой Отечественной войны, а второй рукой подписывает указ о засекречивании документов с 1941 по1945 годы ещё на сорок лет. В его нарративе здесь нет никакой проблемы. Любому харизматичному лидеру нужно захватить память для того, чтобы управлять. Так не только в России, а везде. У кого монополия на память, тот может творить, что хочет. Проблема в том, что монополия на память заканчивается насилием и психическими проблемами у целого народа.

- Согласен, но власть рано или поздно сменится, а способно ли общество сформировать своё собственное отношение к памяти без оглядки на текущую идеологическую линию государства?

 

- У меня есть оптимистическая теория межпоколенческого разлома. Новые тридцатилетние выросли, и у них прорезался голос. Для меня было очень важным моментом, когда Юрий Дудь снял фильм про Беслан, и про эту трагедию вновь заговорили. До этого некому было говорить. Мы были слишком молоды, а старшее поколение воспитано в парадигме: все и так все знают, зачем об этом говорить, помалкивай, кто прошлое помянет, тому глаз вон, и тому подобные штуки. У меня с детства это вызывало ярость. Я не мог понять: в смысле, помалкивай, почему? Советский Союз насаждал свою историю. Нужно было предисловие Маркса ко всем трудам на свете, даже к Кафке. В 1990-е годы мы оказались в ситуации, когда на очень короткое время КГБ не правило страной, и не было монополии на историю. Меня это очень сильно сформировало. С 2000 года мы вернулись в прошлый нарратив и потихонечку офигеваем от того, что происходит, но нас, нынешних тридцатилетних, власть упустила, и это наше большое счастье.

- В «Центре тяжести» вы пишете: «У представителей власти в России есть одно свойство – наглый, безапелляционный тон. Они как истинно кафкианские персонажи, разговаривают с вами так, словно вы уже виновны, просто пока не знаете об этом, – да и знать-то вам не положено». Отчего так?

- Россия колонизировала саму себя. Наши власти, наши центральные регионы на протяжении очень многих лет, - это я практически цитирую книгу историка Александра Эткинда «Внутренняя колонизация», - относились к провинциям, как к дикарям, к источникам ресурсов, отказывали им в субъектности. Это настолько впиталось в нашу культуру, что человек, который попадает во власть, начинает заимствовать такой колониальный нарратив и относиться к народу, как к помехе, к ресурсу, который не должен разговаривать и не имеет права возмущаться. Это видно на всех уровнях. Приведу пример. Недалеко от меня открыли метро. От метро до остановки нужно было идти по газону. Люди протоптали дорожку, и всё было нормально. В какой-то момент там появились заборы и дорожку стали перекапывать. Жители начали обходить заборы, потому что это единственный логичный путь. Мы делали так не потому, что боролось с властью, а потому что это разумно. Такая ситуация продолжалась очень долго. Я с ужасом думал, что возведут двухметровый забор. К счастью, что-то сработало, и там появился какой-то европейский ниндзя, который ездит в метро и понимает, в чём проблема. Они перестали этой фигнёй заниматься и сделали дорожку. Это решило все проблемы сразу.

- В «Рифе» есть эпизод, когда героиня приходит к ученику Гарина, тот рассказывает ей, что знал о его ужасном обращении с людьми, но молчал, потому что считает Гарина великим учёным. В последнее время всё чаще спорят о том, оправдывают ли профессиональные достижения человека его порой неприглядные поступки. Что вы думаете по этому поводу?

- Конечно, не оправдывают. Тут ответ однозначный и категоричный. Другой вопрос, как постфактум относиться к трудам этого человека. Я вспоминаю эссе Джорджа Оруэлла «Привилегия духовных пасторов». Он пишет рецензию на мемуары Сальвадора Дали, в которых тот гордится своей аморальностью, наполняя их отвратительными подробностями. Оруэлл возмущён этим до глубины души, и он доходит до безумных вопросов вроде того, могли бы вы полюбить пьесы Шекспира, если бы знали, что он насиловал детей. Это очень крайние вопросы. Я, например, люблю роман «Хождение по мукам» Алексея Толстого, отдавая себе отчёт, что автор был далеко не образцовым человеком. Мне это не мешает читать его книгу и воспринимать её как хорошую прозу, хотя третья часть «Хождения по мукам» очень идеологически заряжена. Лев Толстой тоже местами был так себе человеком, что абсолютно не мешает мне любить его книги. Возможно, здесь дело в дистанции. Нам очень легко отделить личность автора от его трудов, когда прошло уже сто лет. Совсем другая ситуация, когда автор живёт среди нас, и вот тут уже возникает миллиард минных полей. Мы живём в напряжённое, оголённое время, когда всех задевает всё. Я открываю твиттер и читаю: «А поклонники Вудхауса знают, что он работал на нацистов?». Тысячи ретвитов и возгласы: «О, чёрт!» Но если реально исследовать этот вопрос, то станет ясно, что Вудхаус оказался в ситуации, когда он проявил слабость. Никто не имеет права требовать от автора романов героизма. Когда он оказался в захваченном городе, ему пришлось писать пропагандистские тексты для нацистов, это был его способ выжить. Я не могу его за это осуждать, потому что не знаю, как сам бы поступил. Есть история про Ивлина Во. Когда была блокада Лондона, в качестве гуманитарной помощи семьям раздавали бананы – по одному банану на каждого члена семьи - и сын Ивлина Во как-то рассказал историю, что отец однажды сел перед ними съел все их бананы. Это не заставит меня ненавидеть книги Во, и если я люблю его романы – это вовсе не значит, что я одобряю тот факт, что он, скажем так, отбирал еду у собственных детей. Наверное, все писатели люди с гнильцой. Роальд Даль, великий сказочник, был страшным антисемитом. Камю всегда был против фашизма, но если начать читать воспоминания о нём, то узнаёшь, что у него были плохие отношения с детьми. Если начинаешь читать мемуары дочери Сэлинджера о её отце, то выясняется, что и он, мягко скажем, был очень тяжёлым человеком.

- Так где же та самая граница между личностью автора и его творчеством?

- Каждый сам для себя проводит эту границу. Когда я смотрю, как Захар Прилепин в интервью рассказывает о своём пребывании на Донбассе: «Я управлял боевым подразделением, которое убивало людей в больших количествах. По показателям редко, кто мог сравниться с моим батальоном», у меня волосы шевелятся на голове. Вот этого я не могу понять, и вот это, действительно, меняет полностью моё отношение к его книгам. Мне действительно сложно их читать. Бравирование убийствами – это уже психиатрия. Трусость и малодушие я могу понять, зашоренность – тоже, но такое – нет.

- В романе «Центр тяжести» героиня подвергается сексуальному насилию, но боится об этом сказать. Поразительно, но даже многие люди либеральных взглядов выступили с осуждением некоторых девушек, рассказавших о домогательствах и насилии со стороны известных людей, упрекая их в том, что они просто хотят свести счёты. Как вы смотрите на эту ситуацию?

- На этот вопрос очень хорошо ответила политолог Екатерина Шульман, которая сказала, что если мы вдруг начинаем замечать то, что было перед глазами, но чего мы долго не замечали, то значит, меняется норма. Значит то, что раньше было нормой, ей быть перестало, поэтому оно начинает беспокоить и колоть всех вокруг. Здесь именно это, наверное, и происходит. Мы находимся на таком разломе изменения нормы. Раньше все молчали, потому что находились внутри нарратива, в котором жертва была виновата по умолчанию. Понятно, почему героиня «Центра тяжести» Марина не пошла в полицию, – она примерно понимала, что будет. Мы можем прочитать сотни историй женщин, которые приходили жаловаться на изнасилование, и над ними смеялись и говорили: «А чё, ты, может, сама хотела. Ты была не так одета». Это было условной «нормой» очень долго. Сейчас, когда происходят все эти истории с #metoo, люди реагируют так, потому что у них устоявшаяся, закостеневшая норма, и они воспроизводят нарратив, в котором мы жили очень долго, а сейчас он неизбежно меняется. Любое изменение нормы очень больно бьёт по всем. По тому, как люди реагируют, мы можем видеть, кто за старое, а кто за новое.

- Ещё одна тема, которую вы затрагиваете в «Центре тяжести», – взаимоотношения человека и технологий, и тут вы скорее пессимистичны. С чем это связано?

- В «Центре тяжести» меня интересовал человеческий фактор, который в итоге всё и гробит. Какую бы гениальную технологию ты не создал, этим занимаются люди, которым в общем нельзя верить. С этим невозможно ничего поделать. За последние два года, мне кажется, стало всё только хуже. Я читал интервью чуваков, которые сделали систему FindFace, которая позволяет опознавать и находить людей по фотографиям в сети. Многие указывали на этические проблемы, которые могут возникнуть при использовании подобной технологии. А создатели заявляют, что это не их проблема, они не думают о последствиях, а только о результате. В этом, мне кажется, заключается главная проблема, когда люди, у которых в руках такая энергия и ресурсы, не думают о последствиях. В Америке говорят, что думают – но по тому, что происходит с Фейсбуком, мы видим, что это полное враньё, и Цукербергу абсолютно наплевать на личные данные людей.

- То есть нас может ждать кибервойна?

- В общем, да. Фронтальные войны закончились. Надеюсь, мы больше не увидим прямой конфронтации и обмена ядерными ударами. Миром правят спецслужбы. Мы живём в спецслужбистском нарративе, где везде ищут врагов, и технологии этому нарративу только на руку. Уже тот факт, что атомная бомба была создана одновременно и в СССР, и в США, ярко нам показывает, что люди не остановятся ни перед чем и никогда. Вопрос самоуничтожения – это не вопрос «если», это вопрос когда. В «Центре тяжести» я цитирую постулат холодной войны: «Если это не сделаем мы, это сделают они, а если они все равно это сделают, то почему мы не должны?» На этом зиждется вся философия оружия массового уничтожения и любых алгоритмов, которые создают сегодня. Их создают с такой аргументацией – нам нужно обогнать конкурентов. Обгоняя конкурентов, они создают систему распознавания лиц, которая нарушает базовые права человека.

- Ваши книги предстают своеобразными романами в романе, когда герои создают произведения, по сути, дублирующие обстоятельства их жизни. Почему вы решили обратиться к такому приёму?

- Для меня это в некотором роде осмыслить то, что я делаю. Когда ты написал текст, то ещё не очень хорошо понимаешь его. Когда же текст в тексте, то возникает определённая степень отстранения, совершенно другой ракурс, на который можно посмотреть от лица персонажа и поменять своё представление об этом тексте. Для меня это способ задать какую-то не свою оптику. Моя оптика искажена, я это осознаю, и когда я создаю какую-то другую оптику персонажам, мне кажется, это мне помогает что-то более объективно понять о тексте, который я написал.



Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Читать ещё:

�ÌÊ-Ëàòâèÿ� 2014