В нынешнее тревожное время, когда в воздухе снова чувствуется напряжение и люди все чаще говорят о худшем, особенно остро встает вопрос: чему вообще учит история. Латвия уже однажды жила в ожидании большой войны – и жила так несколько лет подряд.
С 1937 по 1940 год страна готовилась к войне так, как умела и как понимала.
И сегодня, оглядываясь назад, можно увидеть, что это была одновременно и серьезная подготовка, и опасная иллюзия.
КАК НА ПАРАДЕ
18 октября 1937 года в Риге на Эспланаде, которая тогда называлась площадь Виенибас, прошел большой парад латвийской армии. Выступивший перед войсками президент Карлис Улманис сказал:
«Мы идем вперед, наша армия, хранительница наших границ и мира становится все более совершенной и сильной… Воины! У нас – самостоятельность и независимость. Однако эти высшие понятая требуют охраны, а это – задача нашей армии. Это подтвердили также в этом году воины, обязавшиеся в торжественном обещании не щадить сил и жизни при выполнении задач, которые на них налагает охрана независимости государства. В выполнении этих обязанностей народ и государство всегда останутся вместе с армией, снабжая и укрепляя ее всеми имеющимися средствами».
Ранее, в сентябре этого же года, прошли крупнейшие военные маневры в истории Латвии. Командующий армией генерал Кришьянис Беркис рассказал прессе, что он выехал на маневры 7 сентября в сопровождении офицеров штаба армии. По словам Беркиса, маневры такого масштаба проводятся впервые: в передвижениях участвовали практически все части армии, за исключением тех солдат, которые по службе должны были оставаться в казармах.
Части Лиепайского гарнизона были доставлены по железной дороге в Саласпилс, где соединились с подразделениями Рижского и Елгавского гарнизонов и начали движение на запад, в сторону Эргли. Одновременно части, расквартированные в Латгалии и Видземе, двигались навстречу – с востока на запад. В районе Эргли обе маневрирующие группы встретились.
Как видим, перемещения осуществлялись по железной дороге, что подчеркивает зависимость армии от инфраструктуры, маневры были двусторонними, но без моделирования крупного конфликта. Армия могла показать движение, но не была готова к быстрой мобилизации или длительным операциям.
И в газетном отчете, и в приказе Беркиса доминируют слова: «образцовый порядок», «высокая дисциплина», «понимание обязанностей», «выдержка». Что было типично для армий авторитарных режимов, где внешняя дисциплина подменяет реальную боевую подготовку.
Но при этом почти отсутствовал анализ огневой подготовки, оценка взаимодействия родов войск, упоминание артиллерии, танков, ПВО, связи. И критика ошибок. Ошибки названы «единичными», что в реальности невозможно при маневрах такого масштаба.
Ни в газетном отчете, ни в приказе Беркиса нет ни слова о танках, бронемашинах, артиллерии, авиации, противовоздушной обороне.
Это не случайность. Латвийская армия в 1937 году имела крайне мало техники, обладала устаревшей артиллерией, практически не имела танков, имела слабую авиацию, не имела современной ПВО. Маневры показывают, что армия оставалась пехотной, с ограниченными возможностями для современной войны.
Беркис хвалит питание, снабжение, отсутствие заболеваний, выносливость солдат. Но это не проверка снабжения под огнем, действий в условиях разрушенной инфраструктуры, нехватки топлива или боеприпасов. Тем не менее, как отмечает генерал, военные атташе «дали лестные отзывы». То есть маневры были рассчитаны на внешний эффект – Латвия стремилась показать себя «современной армией». Но армия была дисциплинированной, а не современной – готовилась к войне 1914 года, а не 1939-го.
ОБРАЗ ВОЙНЫ
В 1938 году учения прошли в Вецмуйже и Стелпе. На них присутствовал сам Карлис Улманис, который, как писали газеты, лично обходил позиции, разговаривал с солдатами. И даже повысил несколько капралов до сержантов. Это подавалось как жест внимания президента к «простому солдату» и как символ единства армии и государства.
Сообщалось, что на маневрах отрабатывали взаимодействие родов войск, переброску частей, использование техники. Пресса подавала это как доказательство того, что армия готова к современной войне. Маневры 1938 года стали витриной режима: армия – сильная, командование – компетентное, государство – уверенное, народ – сплоченный. Это был сигнал и внутри страны, и вовне: Латвия готова защищать нейтралитет.
Согласно данным, представленным Лиге Наций, численность латвийских вооруженных сил в 1938 году была следующей: 2200 офицеров, 23 000 инструкторов и солдат. В военно-воздушных силах было 550 человек, во флоте – 450, а в бригаде пограничной охраны – 100 офицеров и 1200 инструкторов и солдат. На 1 января 1939 года в армии насчитывалось 1969 офицеров, 3988 инструкторов и 11 188 солдат, или 17 145 человек.
В конце 1930-х годов Латвийская армия имела в своем составе четыре пехотные дивизии (Курземская, Видземская, Латгальская и Земгальская), кавалерийский полк, входящий в состав Земгальской дивизии, техническую дивизию, которая была разделена на отдельные службы в 1938 году, части войск, подчиненные артиллерийскому инспектору (четыре полка и отдельная дивизия), штабной батальон армии и морскую эскадру.
Тогда в Европе представляли будущую войну совсем иначе, чем она в итоге развернулась: ожидали затяжной позиционной бойни, решающей роли стратегических бомбардировок и массового применения химического оружия. Ошиблись почти во всем.
Военные теоретики Британии, Франции и ряда других стран были убеждены, что будущая война начнется с массированных налетов, которые сразу сломят экономику и мораль противника.
Опыт Первой мировой и отсутствие международных гарантий заставляли думать, что газ станет главным оружием устрашения. Предполагали газовые атаки по городам, массовые жертвы среди гражданского населения, необходимость тотальной газовой защиты. Многие ожидали, что самолеты будут распылять газы над городами, вызывая массовые жертвы. Поэтому строились убежища, население снабжали противогазами, правительства готовились к «воздушному террору».
Газеты писали: «Надо готовить население». Много внимания уделялось герметизации убежищ, санитарным дружинам, противогазовым смотрам.
Хотя в реальной Второй мировой химическое оружие почти не применялось, в 1930-е оно казалось главной угрозой.
В статьях о маневрах в Британии, Германии, СССР и США постоянно подчеркивалась скорость распространения огня, уязвимость городов, необходимость специальных пожарных команд.
Война представлялась как удар по городской цивилизации, а не как фронтовое столкновение армий. Это объясняет, почему Латвия так много инвестировала в «пассивную оборону» и так мало – в реальную военную подготовку.
Итак, в латвийском воображении 1930-х годов война была воздушной, технологичной, городской, неизбежной, но при этом управляемой.
Это был образ войны, в которой население играет ключевую роль, дисциплина важнее оружия, затемнение важнее укреплений, пожарные важнее танков.
БОЛЬШИЕ МАНЕВРЫ
Осенью 1939 года, на фоне начавшейся в Европе войны, в Латвии прошли масштабные учения противовоздушной, как тогда говорили, «пассивной» обороны.
Было сообщено, учения пройдут в конце сентября, участие примут все города, включая Ригу, руководитель – полковник Я. Озолс. Указывалось, что: витрины магазинов не будут освещаться, транспорт должен использовать приглушенные огни, население обязано обеспечить затемнение квартир, предприятиям предписано подготовить персонал.
Учения стали крупнейшей проверкой готовности города к возможным воздушным атакам. Они включали полное затемнение, работу пожарных и санитарных команд, проверку наблюдательных постов, действия полиции и айзсаргов, а также демонстрацию газоубежищ. Маневры были максимально приближены к реальным условиям: пожарные, например, отрабатывали тушение «пожаров» при отсутствии водопровода, используя воду из городских прудов.
В прессе рассказывали, как в газоубежище Красного Креста на ул. Яна Асара в Риге проходил смотр – проверяли вентиляцию, герметизацию, размещение людей, демонстрировали работу санитарных дружин.
Полиция и айзсарги контролировали соблюдение затемнения; следили за движением транспорта, проверяли, нет ли «утечек света» из квартир, обеспечивали порядок на улицах. Был даже затемнен первый светофор на углу улиц Брибибас и Дзирнаву в Риге.
Наблюдательные посты должны были докладывать о «появлении самолетов» и передавать сигналы тревоги.
«Жители Риги с интересом следили за полетами аэропланов, которые должны были изобразить неприятеля. Особенно много народу собралось на берегу Даугавы, где в некоторых местах были установлены пулеметы для отражения воздушных атак. Аэропланы из-за низкой облачности временами летели на высоте 200–300 метров, с большой быстротой пролетая над набережной и железнодорожными мостами. Отражение воздушной атаки продолжалось до наступления темноты», – писала газета «Сегодня».
Пресса подчеркивала дисциплину и «спокойную решимость», делался акцент на том, что население должно быть готово к «современной войне».
30 сентября 1939 года в Риге открылась «Выставка пассивной воздушной обороны»: демонстрация способов затемнения, образцы противогазов, макеты убежищ, показательные выступления пожарных и санитарных команд.
Учения в Риге 1939 года были массовыми, хорошо организованными, ориентированными на дисциплину и порядок, и очень «видимыми» – город действительно погружался в темноту, летали самолеты, пожарные ездили по улицам, а газоубежища открывали для публики.
Это была попытка подготовить общество к войне, которую представляли прежде всего как воздушную угрозу.
Организация учений была признана удовлетворительной, пожарные команды показали высокую готовность, особенно подчеркивалась их способность работать без водопровода.
Газеты писали о дисциплине населения и о том, что Латвия готова к воздушной войне. Это было серьезно, масштабно, профессионально.
Но это была подготовка к другой войне.
«ПАКТ МИРА»
5 октября 1939 года в Москве председателем Совнаркома и наркомом иностранных дел СССР В. Молотовым и министром иностранных дел Латвии В. Мунтерсом был подписан Пакт о взаимопомощи между СССР и Латвийской Республикой.
Статья III пакта предусматривала размещение в Латвии на условиях аренды советских военно-морских баз (в Лиепае и Вентспилсе), базы береговой артиллерии (между Вентспилсом и Питрагсом) и аэродромов (места должны были быть определены дополнительным соглашением).
Одновременно с заключением пакта был принят конфиденциальный протокол, предусматривавший право СССР до окончания войны в Европе держать на аэродромах и базах Латвийской Республики гарнизоны численностью до 25 000 человек. Срок действия пакта составлял 10 лет, с автоматическим продлением на 10 лет, если за год до истечения срока действия ни одна сторона не денонсирует пакт.
Уже через неделю, 12 октября, Улманис выступил в Доме конгрессов, объясняя обществу необходимость соглашения и пытаясь представить его как шаг, обеспечивающий стране мир и безопасность.
По словам Улманиса, пакт – это вынужденный, но разумный шаг. «Пакт действительно взаимный… он отличается ясностью и признанием интересов второй стороны». И главное – «дает нам безопасность», «отдаляет или даже устраняет угрозу войны», «увеличивает безопасность и для СССР, и для Эстонии и Литвы». А размещение советских войск – не угроза, а техническая мера. «Защита государства остается в ведении нашей собственной армии». «Ни договор, ни пакт не сняли с нас обязанности сохранять силу и мощь государства». «Никто у нас не заберет нашу свободу действий».
Улманис пытался убедить общество, что пакт с СССР – не поражение, а дипломатическая победа. Он «отдаляет угрозу войны» и обеспечивает безопасность. Независимость Латвии не пострадала. Альтернативы не было – Латвия не могла повлиять на мировые события и должна была выбрать путь, который спасает страну от войны. «Наше государство – самостоятельное, независимое и свободное, и таким оно останется… Пакт дает нам безопасность и отдаляет угрозу войны».
Эта линия была немедленно поддержана партийной прессой. В газете Brīvā Zeme, органе Крестьянского союза, писатель и публицист Александр Гринс повторил ключевые тезисы речи: что пакт не нарушает суверенитета, что СССР якобы честно соблюдает обязательства, а достигнутое соглашение представляет собой «честный компромисс», выгодный обеим сторонам.
Так официальная риторика осени 1939 года стремилась представить договор как гарантию мира и продолжения нормальной жизни.
ВООРУЖЕННЫЙ НЕЙТРАЛИТЕТ
В конце 1930-х годов латвийские газеты публиковали фотографии танков, кавалерии, артиллерии, авиации. Карлис Улманис говорил о жертвах 1919 года и о долге защищать государство.
Внешне все выглядело уверенно: армия модернизируется, бюджет растет, народ жертвует деньги на авиацию, молодежь проходит подготовку.
Военная концепция называлась «вооруженный нейтралитет». Латвия не вступает в союзы, но готова защищать себя.
Латвия делала ставку на нейтралитет, баланс между СССР и Германией, договоры о ненападении. Это объясняет, почему подготовка была асимметричной: воздушная оборона – да, укрепления на границе – нет.
Армия готовилась к задержке противника, отходу, обороне узлов. Но не к отражению полномасштабного вторжения.
Важной частью латвийской системы безопасности были айзсарги. Они занимали особое место. Формально это была добровольная военизированная организация, но фактически – опора авторитарного режима Улманиса, инструмент внутренней мобилизации и символ национальной сплоченности. В 1930-е годы айзсарги активно участвовали в учениях, парадах, смотрах и маневрах «пассивной обороны». Однако их реальная роль в подготовке к войне оказалась значительно слабее, чем ожидалось.
В официальной риторике айзсарги представлялись как «щит нации», «народная сила», «готовые встать на защиту Латвии в любой момент». Газеты регулярно подчеркивали их участие в учениях, это создавало образ массовой готовности общества к войне.
Но это была парадная, полицейская и вспомогательная деятельность, а не подготовка к отражению вторжения. Айзсарги были прежде всего инструментом внутренней консолидации, средством демонстрации национального единства. Но это не делало их реальной силой, способной противостоять внешней угрозе.
В июне 1940 года айзсарги не были мобилизованы, не получили приказа к сопротивлению, не имели плана действий, не сыграли никакой роли в судьбе государства. Организация, которую десятилетиями представляли как «щит нации», оказалась политически парализованной, военной силы не имела, а ее мобилизационный потенциал оказался фикцией. Организация айзсаргов была распущена приказом Улманиса 10 июля 1940 года.
ИТОГО
Латвия делала ставку на символическую мобилизацию, а не на реальную. Государство готовилось к воздушной угрозе, но не к политическому давлению и сухопутному вторжению. В критический момент институты, созданные для «защиты нации», оказались не готовы к реальности.
Идеология единства, дисциплины и послушания не спасла Латвию в 1940 году. Потому что Латвия готовилась к войне, а пришел ультиматум. Потому что доктрина была военной, а удар был политическим. Потому что армия готовилась к обороне границ, а границы обошли дипломатией. Потому что нейтралитет был рассчитан на «честный» мир, а мир был уже поделен между СССР и Германией. Потому что армия была воспитана в духе единства с властью, а власть сказала: «оставайтесь на своих местах».
Можно, конечно, закончить словами генерала Балодиса: «Нейтралитет уважают только у той страны, которая способна защитить его оружием».
Михаил ГУБИН
